.. И молясь в многочисленных церквах Преображения, Вознесения, Рождества Христова, Ризположения, Успения...
- Снежные горы. - Последний катаклизм. - К N. N. ("Ты любишь, ты притворствовать умеешь...") - "Еще шумел веселый день..." (ранние редакции) - Вечер...
.. Потом Другое время, бал другой Ей снится: перед ней Стоит красавец молодой, Он что-то шепчет ей...
Мы две недели стояли в Ковачице. Вяло, однообразно течет лагерная жизнь, когда нет никакого дела, да еще в такой глуши. Впрочем, глушью Ковачицу назвать было бы несправедливо: в ней находился наш корпусный штаб, почтовое отделение - словом, средства узнать что-нибудь, что делается в окружающем мире, а главное, на обоих театрах войны и в далекой дорогой родине. Мы, по правде сказать, все-таки не были избалованы свежестью и обилием новостей, да к тому же они часто являлись к нам обезображенные и преувеличенные. Темные слухи о первых плевненских неудачах были до того преувеличены, что только газеты двух- и трехнедельного возраста рассеяли мрачность, царившую среди офицеров. Кажется, по прямой дороге из Плевны к нам было бы ближе, чем через Петербург и Москву, однако "коли в объезд - верста, а напрямик - пять", - говорится в сказке. Наша бригада скучала. Правда, один раз часть Нежинского полка ходила на рекогносцировку, или, вернее, для наказания вооруженных и восставших жителей, в Лом. Пошли, наказали и вернулись. Одного потеряли убитым, и один солдат спасся каким-то чудом. - Стали мы ворочаться, а башибузуки издали попаливают. Приотстал я маленько: выстрелить обернулся; только стал подгонять - как хватит она меня в спину! Да неловко пришлось - в шинель угодила. Семь сукон пробила, в восьмой запуталась. "Она" - конечно, пуля. У солдатика действительно в развернутой шинели оказалось семь причудливо расположенных дыр. - И только, братцы мои, поспел я зреет на себя положить, глянь - торбочку дернуло, а в ней две дыры у самой ноги, и крошки сухарные сыплются! - Отведала, да и ушла. Нескусны наши российские сухарики! - острит кто-то. Между тем как мы стояли в Ковачице и, по выражению некоторых, "кисли", впереди, на боевой линии, у Попкиоя, часто происходили стычки. 9 августа наш полковой доктор назначил "телесный смотр". Собираться к третьему батальону (который стоял отдельно). Наша рота собралась раньше всех; нас выстроили и повели на место сбора. Это была небольшая площадка, свободная от палаток и орудий. Здесь мы остановились; доктора не было, и приходилось ждать. От нечего делать я стал смотреть на палатки. Странную картину представляет лагерь в военное время. Маленькие солдатские палатки ярко белеют, облитые солнцем; ружейные козлы и разноцветные фигуры солдат пестрят этот белый фон. Преобладают лиловые цвета пестрядинных рубах; затем краснеют кумачовые, желтеют, алеют, зеленеют ситцевые. Черные мундиры надеваются разве только на какую-нибудь службу: все предпочитают самое неумеренное дезабилье. Тут голые ноги, там голая спина и грудь. Сапог не надевают потому, что жарко, да и беречь их надо, тысяча верст похода дала им себя знать.
