«Ночь»

Загрузить книгу на мобильный телефон.

"Помни, помни, помни..." Помню! Даже слишком
хорошо помню, даже то, что лучше бы не вспоминать. От этих воспоминаний
искажается лицо, кулак сжимается и бешено бьет по столу... Вот теперь удар
заглушил песню часов, и одно мгновенье я не слышу ее, но только одно
мгновенье, после которого снова раздается дерзко, назойливо и упрямо:
"Помни, помни, помни..."
- О да, я помню. Мне не нужно напоминать. Вся жизнь - вот она, как на
ладони. Есть чем полюбоваться!
Он крикнул это вслух надорванным голосом; ему сжимало горло. Он думал,
что видел всю свою жизнь; он вспомнил ряд безобразных и мрачных картин,
действующим лицом которых был сам; вспомнил всю грязь своей жизни,
перевернул всю грязь своей души, не нашел в ней ни одной чистой и светлой
частицы и был уверен, что, кроме грязи, в его душе ничего не осталось.
- Не только не осталось, но никогда ничего и не было, - поправился он.
Слабый, робкий голос откуда-то из далекого уголка его души сказал ему:
- Полно, не было ли?
Он не расслышал этого голоса - или по крайней мере сделал перед самим
собою вид, что не расслышал его, и продолжал терзать себя.
- Все перебрал я в своей памяти, и кажется мне, что я прав, что
остановиться не на чем, некуда поставить ногу, чтобы сделать первый шаг
вперед. Куда вперед? Не знаю, но только вон из этого заколдованного круга.
В прошлом нет опоры, потому что все ложь, все обман. И лгал и обманывал я
сам и самого себя, не оглядываясь. Так обманывает других мошенник,
притворяющийся богачом, рассказывающий о своих богатствах, которые где-то
"там", "не получены", но которые есть, и занимающий деньги направо и
налево. Я всю жизнь должал самому себе. Теперь настал срок расчета - и я
банкрот, злостный, заведомый...
Он передумывал эти слова даже с каким-то странным наслаждением. Он как
будто бы гордился ими. Он не замечал, что, называя всю свою жизнь обманом и
смешивая себя с грязью, он и теперь лгал тою же, худшею в мире ложью, ложью
самому себе. Потому что на самом деле он совсем не ценил себя так низко.
Пусть кто-нибудь сказал бы ему даже десятую часть того, что он сам
наговорил на себя в этот долгий вечер, - и на его лице выступила бы краска
не стыда от сознания правды упрека, а гнева. И он сумел бы ответить
обидчику, задевшему его гордость, которую теперь он сам, по-видимому, так
безжалостно топтал.
Сам ли он? Он дошел до такого состояния, что уже не мог сказать о
себе: я сам. В его душе говорили какие-то голоса: говорили они разное, и
какой из этих голосов принадлежал именно ему, его "я", он не мог понять.
Первый голос его души, самый ясный, бичевал его определенными, даже
красивыми фразами. Второй голос, неясный, но привязчивый и настойчивый,
иногда заглушал первый.