В возрасте семнадцати лет Гаршин переносит первый серьезный приступ болезни, доходящий уже до психотического уровня. Сам писатель впоследствии вспоминал о своих переживаниях этого периода: " Однажды разыгралась страшная гроза. Мне казалось, что буря снесет весь дом, в котором я тогда жил. И вот, чтобы воспрепятствовать этому, я отрыл окно, - моя комната находилась в верхнем этаже, - взял палку и приложил один ее конец к крыше, а другой - к своей груди, чтобы мое тело образовало громоотвод и, таким образом, спасло все здание со всеми его обитателями от гибели".
Через много лет Гаршин напишет красивый и страшный рассказ "Красный цветок", где изнутри покажет процесс нарастающего безумия и распада сознания. Пациенту сумасшедшего дома представляется, что цветок, растущий в больничном саду, является средоточием всего мирового Зла. Борьба с цветком требует неимоверной концентрации духовных и физических сил, преодоления массы реальных и воображаемых препятствий. Но больной считает себя спасителем человечества, на которого возложена великая, одному ему подвластная и понятная миссия. Он жертвует собой во имя Добра.
Таким образом, можно рассматривать этот безусловно автобиографический рассказ, как манифестный приступ болезни Гаршина. В этом случае речь идет о шизоаффективном психозе, который начинается с аффективных расстройств (в данном случае - маниакальных), а затем состояние усложняется с присоединением мегаломанических и антагонистических бредовых расстройств парафренного уровня. На высоте психоза присоединятся явления кататонии и помрачения сознания (ониризма). Собственно бредовые расстройства развиваются в рамках бреда воображения, с интуитивным озарением и постижением "высшего знания, Вселенского закона", что сопровождается переживанием экстаза, блаженства и гармонии: "...я почувствовал себя переродившимся. Чувства стали острее, мозг работает, как никогда. Что прежде достигалось длинным путем умозаключений и догадок, теперь я познаю интуитивно. Я достиг реально того, что выработано философией. Я переживаю самим собою великие идеи о том, что пространство и время - суть фикции. Я живу во всех веках. Я живу без пространства, везде или нигде, как хотите...".
Характерно, что перенеся такой острый и тяжелый приступ заболевания, личностная организация писателя не была нарушена, а критика к психотическим переживаниям была достаточно полной. Эти постпсихотические особенности также говорят в пользу диагноза "Шизоаффективный психоз", при котором, как правило, не отмечается отчетливой прогредиентности, свойственной психозам при шизофрении.
12 апреля 1877 г. Гаршин вместе с товарищем готовился к экзамену по химии, когда принесли манифест о войне на Балканах. В ту же минуту записки были брошены, Гаршин побежал в институт подавать просьбу об увольнении, а через несколько недель он уже был в Кишиневе вольноопределяющимся Болховского полка. В сражении 11 августа под Аясларом, как гласила официальная реляция, "рядовой из вольноопределяющихся В. Гаршин примером личной храбрости увлек вперед товарищей в атаку, во время чего и ранен в ногу". Рана была неопасная, но в дальнейших военных действиях Гаршин уже участия не принимал. Произведенный в офицеры, он вскоре вышел в отставку, с полгода пробыл вольнослушателем филологического факультета Петербургского университета, а затем всецело отдался литературной деятельности, которую, незадолго до того, начал с блестящим успехом.
В чрезвычайно субъективном творчестве Гаршина с необыкновенной яркостью отразился тот глубокий душевный разлад, который и составлял основу его личности. Мегаломанический характер его переживаний: желание осчастливить человечество ( в маниях) и вселенское чувство вины и покаяния (в депрессиях) красной нитью проходят через все его творчество. По основному складу своей души Гаршин был натура необыкновенно гуманная; первое же его художественное создание - "Четыре дня" - отразило именно эту сторону его духовного существа. Если он сам пошел на войну, то исключительно потому, что ему казалось постыдным не принять участия в освобождении братьев, изнывавших под турецким игом. Но для него достаточно было первого же знакомства с действительной обстановкой войны, чтобы понять весь ужас истребления человеком человека. К "Четырем дням" примыкает "Трус" - такой же глубоко прочувствованный протест против войны. Что в этом протесте не было ничего общего с шаблонною гуманностью, что это был крик души, а не тенденция в угоду тому лагерю, к которому примкнул Гаршин, можно видеть из самой крупной "военной" вещи Гаршина - "Из записок рядового Иванова" (превосходная сцена смотра). Все, что писал Гаршин, было как бы отрывками из его собственного дневника; он не хотел пожертвовать в угоду чему бы то ни было ни одним чувством, которое свободно возникло в его душе. Искренняя гуманность сказалась и в рассказе Гаршина "Происшествие", где, без всякой сентиментальности, он сумел отыскать человеческую душу на крайней ступени нравственного падения. Рядом с всепроникающим чувством гуманности в творчестве Гаршина, как и в нем самом, жила и глубокая потребность в деятельной борьбе со злом. На этом фоне создался один из наиболее известных его рассказов: "Художники". Сам изящный художник слова и тонкий ценитель искусства, Гаршин в лице художника Рябинина показал, что нравственно-чуткий человек не может спокойно предаваться эстетическому восторгу творчества, когда кругом так много страданий. Но безнадежный меланхолик по всему складу своего духовного и физического существа, Гаршин не верил ни в торжество добра, ни в то, что победа над злом может доставить душевное равновесие, а тем более счастье. Даже в почти юмористической сказке "То, чего не было" рассуждения веселой компании насекомых, собравшихся на лужайке потолковать о целях и стремлениях жизни, кончаются тем, что приходит кучер и сапогом раздавливает всех участников беседы. Рябинин из "Художников", бросивший искусство, "не процвел" и пошедши в народные учителя, и не из-за так называемых "независящих обстоятельств", а потому, что интересы личности, в конце концов, тоже священны. В чарующе-поэтической сказке "Attalea princeps" пальма, достигнув цели стремлений и выбившись на "свободу", со скорбным удивлением спрашивает: "и только-то?" Пожалуй, единственная светлая и оптимистическая вещь в его творчестве, оставшаяся и самой известной - детская сказка "Лягушка-путешественница". Как ни странно, в индийской легенде, сюжет которой Гаршин позаимствовал для своей сказки, финал оказывается более трагичным. Художественные силы Гаршина, его умение живописать ярко и выразительно, очень значительны. Немного он написал - около десятка небольших рассказов, но они дают ему место в ряду мастеров русской прозы. Лучшие его страницы в одно и то же время полны щемящей поэзии и такого глубокого реализма, что, например, в психиатрии "Красный Цветок" считается клинической картиной, до мельчайших подробностей соответствующей действительности. Написанное Гаршиным собрано в трех небольших "книжках". Жизненный и творческий путь писателя слились воедино и находились в строгой гармонии (если это слово применимо к тяжелой болезни). Хотя сам Гаршин считал писательство своим крестом, подтачивающим его душевные силы и сводившим с ума: "Хорошо или нехорошо выходило написанное, это вопрос посторонний; но что я писал в самом деле одними своими несчастными нервами и что каждая буква стоила мне капли крови, то это, право, не будет преувеличением". Такой субъективный взгляд на свое несчастье, конечно нельзя воспринимать буквально, также как слова тех, кто считал виновником душевного состояния писателя происходящие в мире жестокости и злодеяния. Неблагоприятная социальная среда могла лишь усугубить течение болезни, которая была врожденной, и протекала по своим, эндогенным механизмам. Здоровье Гаршина все более и более омрачалась, и в начале 1880 г. вновь появились серьезные признаки психического расстройства. Сперва оно выражалось в таких проявлениях, что трудно было определить, где кончается высокий строй души, "Обнаженность нервов", и где начинается безумие. Так, тотчас после назначения графа Лорис-Меликова начальником верховной распорядительной комиссии, Гаршин отправился к нему поздно вечером и не без труда добился свидания с ним. Во время разговора, продолжавшегося более часа, Гаршин вел себя "С лихорадочным исступлением", делал весьма опасные признания и давал смелые советы всех помиловать и простить. Лорис-Меликов отнесся к нему чрезвычайно ласково, но несмотря на это, не подписал ни одного оправдательного приговора. В ответ на это, Гаршин пригрозил его исцарапать ногтями, под которыми спрятаны пузырьки с ядом. Такие заявления лишь отчасти позволяют понять, что происходило в помутившемся рассудке писателя. С проектами всепрощения Гаршин поехал в Москву к обер-полицеймейстеру Козлову, затем отправился в Тулу и пешком пошел в Ясную Поляну к Льву Толстому с которым провел целую ночь в восторженных мечтаниях о том, как устроить счастье всего человечества. Но затем душевное его расстройство приняло такие формы, что родным пришлось поместить его в харьковскую психиатрическую клинику. Пробыв в ней некоторое время, Гаршин вновь вышел из психоза, сохранив критическое отношение к болезненным переживаниям острого периода.
После второго психотического приступа характер аффективных расстройств меняется: полностью уходят маниакальные состояния, в депрессиях усиливается тревожный компонент, однако они возникают реже и уже не приурочены к определенному времени года. Доминирующим в переживаниях становится страх нового сумасшествия, т.к. писатель не только помнил в мельчайших подробностях содержание своего психоза, но и страшился невыносимых мучений пребывания в "скорбном доме". Основными методами купирования возбуждения по тем временам служили постановка пиявок и шпанских мушек, а также литье холодной воды на темя.
Чтобы иметь определенный нелитературный заработок, Гаршин поступил в контору бумажной фабрики, а затем получил место в общем съезде русских железных дорог. Тогда же он женился и чувствовал себя, по собственному признанию "более уверенным в жизни", хотя по временам у него продолжали возникать периоды глубокой, беспричинной тоски. В начале 1887 г. показались угрожающие симптомы; болезнь развилась быстро: бессонница, бред, лихорадочное бормотание непонятных слов позволяют предположить наличие депрессивного раптуса с кататоническим возбуждением. 19 марта 1888 г. Гаршин бросился с площадки 4-го этажа в просвет лестницы и 24 марта умер. Перед смертью постоянно повторял: "Так мне и нужно".
А.П.Чехов в рассказе "Припадок", навеянном личностью Гаршина, сказал "Есть таланты писательские, сценические, художнические, у него же особый талант - человеческий. Он обладает тонким, великолепным чутьем к боли вообще". Клиническими описаниями Гаршина восхищался в своих "Психиатрических беседах" Н.Н.Баженов. Эти две душевные ипостаси писателя: сострадательность и наблюдательность, а также способность к беспощадному самоанализу, привлекают к судьбе и творчеству Всеволода Гаршина многие поколения читателей, а для специалистов в области душевных болезней имеют кроме эстетического и учебное значение.
