Сигнал
Семен Иванов служил сторожем на железной дороге. От его будки до одной
станции было двенадцать, до другой - десять верст. Верстах в четырех в
прошлом году открыли большую прядильню; из-за лесу ее высокая труба
чернела, а ближе, кроме соседних будок, и жилья не было.
Семен Иванов был человек больной и разбитый. Девять лет тому назад он
побывал на войне: служил в денщиках у офицера и целый поход с ним сделал.
Голодал он, и мерз, и на солнце жарился, и переходы делал по сорока и
пятидесяти верст в жару и в мороз; случалось и под пулями бывать, да, слава
богу, ни одна не задела. Стоял раз полк в первой линии; целую неделю с
турками перестрелка была: лежит наша цепь, а через лощинку - турецкая, и с
утра до вечера постреливают. Семенов офицер тоже в цепи был; каждый - день
три раза носил ему Семен из полковых кухонь, из оврага, самовар горячий и
обед. Идет с самоваром по открытому месту, пули свистят, в камни щелкают;
страшно Семену, плачет, а сам идет. Господа офицеры очень довольны им были:
всегда у них горячий чай был. Вернулся он из похода целый, только руки и
ноги ломить стало. Немало горя пришлось ему с тех пор отведать. Пришел он
домой - отец старик помер; сынишка был по четвертому году - тоже помер,
горлом болел; остался Семен с женой сам-друг. Не задалось им и хозяйство,
да и трудно с пухлыми руками и ногами землю пахать. Пришлось им в своей
деревне невтерпеж; пошли на новые места счастья искать. Побывал Семен с
женой и на Линии, и в Херсоне, и в Донщине; нигде счастья не достали. Пошла
жена в прислуги, а Семен по-прежнему все бродит. Пришлось ему раз по машине
ехать; на одной станции видит - начальник будто знакомый. Глядит на него
Семен, и начальник тоже в Семеново лицо всматривается. Узнали друг друга:
офицер своего полка оказался.
- Ты Иванов? - говорит.
- Так точно, ваше благородие, я самый и есть.
- Ты как сюда попал?
Рассказал ему Семен: так, мол, и так.
- Куда ж теперь идешь?
- Не могу знать, ваше благородие.
- Как так, дурак, не можешь знать?
- Так точно, ваше благородие, потому податься некуда. Работы какой,
ваше благородие, искать надобно.
Посмотрел на него начальник станции, подумал и говорит:
- Вот что, брат, оставайся-ка ты покудова на станции. Ты, кажется,
женат? Где у тебя жена?
- Так точно, ваше благородие, женат; жена в городе Курске, у купца в
услужении находится.
- Ну, так пиши жене, чтобы ехала. Билет даровой выхлопочу. Тут у нас
дорожная будка очистится; уж попрошу за тебя начальника дистанции.
- Много благодарен, ваше благородие, - ответил Семен.
Остался он на станции. Помогал у начальника на кухне, дрова рубил,
двор, платформу мел. Через две недели приехала жена, и поехал Семен на
ручной тележке в свою будку. Будка новая, теплая, дров сколько хочешь;
огород маленький от прежних сторожей остался, и земли с полдесятины
пахотной по бокам полотна было. Обрадовался Семен; стал думать, как свое
хозяйство заведет, корову, лошадь купит.
Дали ему весь нужный припас: флаг зеленый, флаг красный, фонари,
рожок, молот, ключ - гайки подвинчивать, лом, лопату, метел, болтов,
костылей; дали две книжечки с правилами и расписание поездов. Первое время
Семен ночи не спал, все расписание твердил; поезд еще через два часа
пойдет, а он обойдет свой участок, сядет на лавочку у будки и все смотрит и
слушает, не дрожат ли рельсы, не шумит ли поезд. Вытвердил он наизусть и
правила; хоть и плохо читал, по складам, а все-таки вытвердил.
Дело было летом; работа нетяжелая, снегу отгребать не надо, да и поезд
на той дороге редко. Обойдет Семен свою версту два раза в сутки, кое-где
гайки попробует подвинтить, щебенку подровняет, водяные трубы посмотрит и
идет домой хозяйство свое устраивать. В хозяйстве только у него помеха
была: что ни задумает сделать, обо всем дорожного мастера проси, а тот
начальнику дистанции доложит; пока просьба вернется, время и ушло. Стали
Семен с женою даже скучать.
Прошло времени месяца два; стал Семен с соседями-сторожами
знакомиться. Один был старик древний; все сменить его собирались: едва из
будки выбирался. Жена за него и обход делала. Другой будочник, что поближе
к станции, был человек молодой, из себя худой и жилистый. Встретились они с
Семеном в первый раз на полотне, посередине между будками, на обходе; Семен
шапку снял, поклонился.
- Доброго, - говорит, - здоровья, сосед. Сосед поглядел на него сбоку.
- Здравствуй, - говорит.
Повернулся и пошел прочь. Бабы после между собою встретились.
Поздоровалась Семенова Арина с соседкой; та тоже разговаривать много не
стала, ушла. Увидел раз ее Семен.
- Что это, - говорит, - у тебя, молодица, муж неразговорчивый?
Помолчала баба, потом говорит:
- Да о чем ему с тобой разговаривать? У всякого свое... Иди себе с
богом.
Однако прошло еще времени с месяц, познакомились. Сойдутся Семен с
Василием на полотне, сядут на край, трубочки покуривают и рассказывают про
свое житье-бытье. Василий все больше помалчивал, а Семен и про деревню свою
и про поход рассказывал.
- Немало, - говорит, - я горя на своем веку принял, а веку моего не
бог весть сколько. Не дал бог счастья. Уж кому какую талан-судьбу господь
даст, так уж и есть. Так-то, братец, Василий Степаныч.
А Василий Степаныч трубку об рельс выколотил, встал и говорит:
- Не талан-судьба нас с тобою век заедает, а люди. Нету на свете зверя
хищнее и злее человека. Волк волка не ест, а человек человека живьем
съедает.
- Ну, брат, волк волка ест, это ты не говори.
- К слову пришлось, и сказал. Все-таки нету твари жесточе. Не людская
бы злость да жадность - жить бы можно было. Всякий тебя за живое ухватить
норовит, да кус откусить, да слопать.
Задумался Семен.
- Не знаю, - говорит, - брат. Может, оно так, а коли и так, так уж
есть на то от бога положение.
- А коли так, - говорит Василий, - так нечего нам с тобой и
разговаривать. Коли всякую скверность на бога взваливать, а самому сидеть
да терпеть, так это, брат, не человеком быть, а скотом. Вот тебе мой сказ.
Повернулся и пошел, не простившись. Встал и Семен.
- Сосед, - кричит, - за что же ругаешься?
Не обернулся сосед, пошел. Долго смотрел на него Семен, пока на выемке
на повороте стало Василия не видно. Вернулся домой и говорит жене:
- Ну, Арина, и сосед же у нас: зелье, не человек. Однако не
поссорились они; встретились опять и по-прежнему разговаривать стали, и все
о том же.
- Э, брат, кабы не люди... не сидели бы мы с тобою в будках этих, -
говорит Василий.
- Что ж в будке... ничего, жить можно.
- Жить можно, жить можно... Эх, ты! Много жил, мало нажил, много
смотрел, мало увидел. Бедному человеку, в будке там или где, какое уж
житье! Едят тебя живодеры эти. Весь сок выжимают, а стар станешь -
выбросят, как жмыху какую, свиньям на корм. Ты сколько жалованья получаешь?
- Да маловато, Василий Степанович. Двенадцать рублей.
- А я тринадцать с полтиной. Позволь тебя спросить, почему? По
правилу, от правления всем одно полагается: пятнадцать целковых в месяц,
отопление, освещение. Кто же это нам с тобой двенадцать или там тринадцать
с полтиной определил? Чьему брюху на сало, в чей карман остальные три рубля
или же полтора полагаются? Позволь тебя спросить?.. А ты говоришь, жить
можно! Ты пойми, не об полуторах там или трех рублях разговор идет. Хоть бы
и все пятнадцать платили. Был я на станции в прошлом месяце; директор
проезжал, так я его видел. Имел такую честь. Едет себе в отдельном вагоне;
вышел на платформу, стоит, цепь золотую распустил по животу, щеки красные,
будто налитые... Напился нашей крови. Эх, кабы сила да власть!.. Да не
останусь я здесь долго; уйду, куда глаза глядят.
- Куда же ты уйдешь, Степаныч? От добра добра не ищут. Тут тебе и дом,
тепло, и землицы маленько. Жена у тебя работница...
- Землицы! Посмотрел бы ты на землицу мою. Ни прута на ней нету.
Посадил было весной капустки, так и то дорожный мастер приехал. "Это,
говорит, что такое? Почему без доношения? Почему без разрешения? Выкопать,
чтоб и духу ее не было". Пьяный был. В другой раз ничего бы не сказал, а
тут втемяшилось... "Три рубля штрафу!.."
Помолчал Василий, потянул трубочки и говорит тихо:
- Немного еще, зашиб бы я его до смерти.
- Ну, сосед, и горяч ты, я тебе скажу.
- Не горяч я, а по правде говорю и размышляю. Да еще дождется он у
меня, красная рожа! Самому начальнику дистанции жаловаться буду. Посмотрим!
И точно пожаловался.
Проезжал раз начальник дистанции путь осматривать. Через три дня после
того господа важные из Петербурга должны были по дороге проехать: ревизию
делали, так перед их проездом все надо было в порядок привести. Балласту
подсыпали, подровняли, шпалы пересмотрели, костыли подколотили, гайки
подвинтили, столбы подкрасили, на переездах приказали желтого песочку
подсыпать. Соседка-сторожиха и старика своего выгнала травку подщипать.
Работал Семен целую неделю; все в исправность привел и на себе кафтан
починил, вычистил, а бляху медную кирпичом до сияния оттер. Работал и
Василий. Приехал начальник дистанции на дрезине; четверо рабочих рукоять
вертят; шестерни жужжат; мчится тележка верст по двадцать в час, только
колеса воют. Подлетел к Семеновой будке; подскочил Семен, отрапортовал
по-солдатски. Все в исправности оказалось.
- Ты давно здесь? - спрашивает начальник.
- Со второго мая, ваше благородие.
- Ладно. Спасибо. А в сто шестьдесят четвертом номере кто?
Дорожный мастер (вместе с ним на дрезине ехал) ответил:
- Василий Спиридов.
- Спиридов, Спиридов... А, это тот самый, что в прошлом году был у вас
на замечании?
- Он самый и есть-с.
- Ну, ладно, посмотрим Василия Спиридова. Трогай. Налегли рабочие на
рукояти; пошла дрезина в ход. Смотрит Семен на нее и думает: "Ну, будет у
них с соседом игра".
Часа через два пошел он в обход. Видит, из выемки по полотну идет
кто-то, на голове будто белое что виднеется. Стал Семен присматриваться -
Василий; в руке палка, за плечами узелок маленький, щека платком завязана.
- Сосед, куда собрался? - кричит Семен. Подошел Василий совсем близко:
лица на нем нету,
белый, как мел, глаза дикие; говорить начал - голос обрывается.
- В город, - говорит, - в Москву... в правление.
- В правление... Вот что! Жаловаться, стало быть, идешь? Брось,
Василий Степаныч, забудь...
- Нет, брат, не забуду. Поздно забывать. Видишь, он меня в лицо
ударил, в кровь разбил. Пока жив, не забуду, не оставлю так. Учить их надо,
кровопийцев...
Взял его за руку Семен:
- Оставь, Степаныч, верно тебе говорю: лучше не сделаешь.
- Чего там лучше! Знаю сам, что лучше не сделаю; правду ты про
талан-судьбу говорил. Себе лучше не сделаю, но за правду надо, брат,
стоять.
- Да ты скажи, с чего все пошло-то?
- Да с чего... Осмотрел все, с дрезины сошел, в будку заглянул. Я уж
знал, что строго будет спрашивать; все как следует исправил. Ехать уж
хотел, а я с жалобой. Он сейчас кричать. "Тут, говорит, правительственная
ревизия, такой-сякой, а ты об огороде жалобы подавать! Тут, говорит, тайные
советники, а ты с капустой лезешь!" Я не стерпел, слово сказал, не то чтобы
очень, но так уж ему обидно показалось. Как даст он мне... Терпенье наше
проклятое! Тут бы его надо... а я стою себе, будто так оно и следует.
Уехали они, опамятовался я, вот обмыл себе лицо и пошел.
- Как же будка-то?
- Жена осталась. Не прозевает; да ну их совсем и с дорогой ихней!
Встал Василий, собрался.
- Прощай, Иваныч. Не знаю, найду ли управу себе.
- Неужто пешком пойдешь?
- На станции на товарный попрошусь: завтра в Москве буду.
Простились соседи; ушел Василий, и долго его не было. Жена за него
работала, день и ночь не спала; извелась совсем, поджидаючи мужа. На третий
день проехала ревизия: паровоз, вагон багажный и два первого класса, а
Василия все нет. На четвертый день увидел Семен его хозяйку: лицо от слез
пухлое, глаза красные.
- Вернулся муж? - спрашивает.
Махнула баба рукой, ничего не сказала и пошла в свою сторону.
-----------
Научился Семен когда-то, еще мальчишкой, из тальника дудки делать.
Выжжет таловой палке сердце, дырки, где надо, высверлит, на конце пищик
сделает и так славно наладит, что хоть что угодно играй. Делывал он в
досужее время дудок много и с знакомым товарным кондуктором в город на
базар отправлял; давали ему там за штуку по две копейки. На третий день
после ревизии оставил он дома жену вечерний шестичасовой поезд встретить, а
сам взял ножик и в лес пошел, палок себе нарезать. Дошел он до конца своего
участка, - на этом месте путь круто поворачивал, - спустился с насыпи и
пошел лесом под гору. За полверсты было большое болото, и около него
отличнейшие кусты для его дудок росли. Нарезал он палок целый пук и пошел
домой. Идет лесом; солнце уже низко было; тишина мертвая, слышно только,
как птицы чиликают да валежник под ногами хрустит. Прошел Семен немного
еще, скоро полотно; и чудится ему, что-то еще слышно: будто где-то железо о
железо позвякивает. Пошел Семен скорей. Ремонту в то время на их участке не
было. "Что бы это значило?" - думает. Выходит он на опушку - перед ним
железнодорожная насыпь подымается; наверху, на полотне, человек сидит на
корточках, что-то делает; стал подыматься Семен потихоньку к нему: думал,
гайки кто воровать пришел. Смотрит - и человек поднялся, в руках у него
лом; поддел он рельс ломом, как двинет его в сторону. Потемнело у Семена в
глазах; крикнуть хочет - не может. Видит он Василия, бежит бегом, а тот с
ломом и ключом с другой стороны насыпи кубарем катится.
- Василий Степаныч! Отец родной, голубчик, воротись! Дай лом! Поставим
рельс, никто не узнает. Воротись, спаси свою душу от греха.
Не обернулся Василий, в лес ушел.
Стоит Семен над отвороченным рельсом, палки свои выронил. Поезд идет
не товарный, пассажирский. И не остановишь его ничем: флага нет. Рельса на
место не поставишь; голыми руками костылей не забьешь. Бежать надо,
непременно бежать в будку за каким-нибудь припасом. Господи, помоги!
Бежит Семен к своей будке, задыхается. Бежит - вот-вот упадет. Выбежал
из лесу - до будки "со сажен, не больше, осталось, слышит - на фабрике
гудок загудел. Шесть часов. А в две минуты седьмого поезд пройдет. Господи!
Спаси невинные души! Так и видит перед собою Семен: хватит паровоз левым
колесом об рельсовый обруб, дрогнет, накренится, пойдет шпалы рвать и
вдребезги бить, а тут кривая, закругление, да насыпь, да валиться-то вниз
одиннадцать сажен, а там, в третьем классе, народу битком набито, дети
малые... Сидят они теперь все, ни о чем не думают. Господи, вразуми ты
меня!.. Нет, до будки добежать и назад вовремя вернуться не поспеешь...
Не добежал Семен до будки, повернул назад, побежал скорее прежнего.
Бежит почти без памяти; сам не знает, что еще будет. Добежал до
отвороченного рельса: палки его кучей лежат. Нагнулся он, схватил одну, сам
не понимая зачем, дальше побежал. Чудится ему, что уже поезд идет. Слышит
свисток далекий, слышит, рельсы мерно и потихоньку подрагивать начали.
Бежать дальше сил нету; остановился он от страшного места саженях во ста:
тут ему точно светом голову осветило. Снял он шапку, вынул из нее платок
бумажный; вынул нож из-за голенища; перекрестился, господи благослови!
Ударил себя ножом в левую руку повыше локтя, брызнула кровь, полила
горячей струей; намочил он в ней свой платок, расправил, растянул, навязал
на палку и выставил свой красный флаг.
Стоит, флагом своим размахивает, а поезд уж виден. Не видит его
машинист, подойдет близко, а на ста саженях не остановить тяжелого поезда!
А кровь все льет и льет; прижимает рану к боку, хочет зажать ее, но не
унимается кровь; видно, глубоко поранил он руку. Закружилось у него в
голове, в глазах черные мухи залетали; потом и совсем потемнело; в ушах
звон колокольный. Не видит он поезда и не слышит шума: одна мысль в голове:
"Не устою, упаду, уроню флаг; пройдет поезд через меня... помоги, господи,
пошли смену..."
И стало черно в глазах его и пусто в душе его, и выронил он флаг. Но
не упало кровавое знамя на землю: чья-то рука подхватила его и подняла
высоко навстречу подходящему поезду. Машинист увидел его, закрыл регулятор
и дал контрпар. Поезд остановился.
Выскочили из вагонов люди, сбились толпою. Видят: лежит человек весь в
крови, без памяти; другой возле него стоит с кровавой тряпкой на палке.
Обвел Василий всех глазами, опустил голову:
- Вяжите меня, - говорит, - я рельс отворотил.
1887 г.
ПРИМЕЧАНИЯ
Сигнал. Впервые - в жури. "Северный вестник", 1887, Љ 1.
В одной из черновых рукописей стрелочник Семен назван Никитой
Ивановым, как и герой рассказа "Денщик и офицер". В кратком "жизнеописании"
Семена говорится также, что он служил в денщиках у офицера. Возможно,
рассказ уходит корнями в задуманное Гаршиным большое произведение "Люди и
война"; в рассказе показана судьба солдата, возвратившегося из похода. У
Семена, как и у Никиты (в его вещем сне), в деревне, кроме жены, "все
померли". В поисках счастья Семен попадает в казачьи места - на Довщину и
на Линию (так называлась цепь пограничных станиц и укреплений) - это тоже
может быть "осколок" давнего замысла: в "Людях и войне" рядом с историей
Никиты предполагалось дать историю служилого казака (см. письмо к Н. М.
Золотиловой - апрель, 1880 г.).
Гаршин В. М.
Г21 Сочинения: Рассказы. Очерки. Статьи. Письма/ Сост. В. И.
Порудоминский. - М.: Сов. Россия, 1984.- 432 с, 1 л. портр.
Всеволод Михайлович Гаршин (1855-1888) - писатель глубокого и яркого
дарования. И хотя написано им немного, проза его неизменно вызывает
читательский интерес. А. М. Горький проницательно сказал о Гаршине: "Лицо
почти героическое, изумительной искренности, великой любви сосуд живой".
В сборник вошли известные рассказы: "Четыре дня", "Ночь", "Денщик и
офицер" и др., а также очерки, статьи в письма писателя.
4702010100 - 174
Г-----------------82-84
М-105(03)84 Р1
|
